Письма-воспоминания.

Дорогой Николай Иванович!

Незабываемый друг суровых дней войны!

Ещё раз выражаю свою радость, что ты остался живой, пока единственный из самых близких мне боевых друзей.

Я очень хорошо помню тебя с Десны. Помню Мурашова. Он, кажется, был ранен уже на Волховском фронте. И ещё с вами был один молодой парень, но фамилию никак вспомнить не могу. Помню и вашего командира разведки на Десне. Он тоже был ранен в то время, когда мы выходили из окружения на реке Десна. Фамилия его в памяти не сохранилась. Помню лейтенанта Морозова, младшего лейтенанта Мовчана. Они тоже были на Десне.

А теперь постараюсь описать всё то, что помню.

В 18-ый артполк ПВО, который размещался в городе Жмеринка Винницкой области, я прибыл 12-го октября 1940-го года. В то время мне исполнилось 18 лет, но так как  я уже окончил 10 классов, поэтому и был призван досрочно. Сначала был в полковой школе, а затем нас со  средним и высшим образованием перевели в 5-ю учебную батарею 2-го дивизиона. Так я попал во взвод лейтенанта Носкова Леонида (отчества не помню). В то время со мной в одном взводе были: Киричев Н.И., Медведев, Сычёв, Мовчан, Мироненко, Корман, Козловский и другие.

В начале мая 1941-го года наш полк был переброшен в город Дрогобыч и рассредоточен вокруг него. Второй дивизион и полковая школа были размещены в деревне Найдорер. Там же мы получили новую технику: 85-ти миллиметровые орудия взамен 76-ти миллиметровых и пуазо-3 и начали её осваивать. Вскоре наша 5-я батарея заняла боевые позиции около леса левее дороги Дрогобыч – Стрий. Жили в палатках в полной боевой готовности. Там же нам выдали медальоны. Но спрашивать не разрешали, для чего они выданы. Приказано было хранить их в кармане. Примерно через неделю или больше после выезда на эту позицию наш дивизион выехал в лагеря в район Янова на боевые стрельбы. В то время чувствовалось приближение чего-то грозного, страшного. Уже в лагерях воинские части то приезжали, то снимались при том неожиданно. А 22-го июня, когда мы крепко спали в палатках, налетели немецкие истребители и открыли пулемётный огонь. Так для меня началась война. А затем отход по приказу к месту сосредоточения полка – в Дрогобыч. Помню, как мы оборудовали огневую позицию на пшеничном поле. Но там мы стояли не долго. Хорошо запомнилась ночь перед уходом из Дрогобыча. Было тихо. Только слышалась отдалённая канонада, и были видны красноватые вспышки с западной стороны города. Атмосфера кругом была крайне напряжённая. На второй день Дрогобыч оставили. Взрывались и горели цистерны с горючем в Бориславле и Дрогобыче. Столбы пламени и дыма высоко поднимались вверх. Было что-то такое зловещее, страшное. А войска отходят, занята вся дорога и обочина. Налетают немецкие самолёты. Появились убитые и раненые. А наших самолётов не видно.

А дальше Николай Иванович всё то же, как и ты писал. Повторять не буду. В городе Киеве, а вернее недалеко от него, в сосновом бору, наш полк пополнился живой силой и техникой, и стал именоваться 18-ый полк ПТО РГК. Я опять остался во втором дивизионе, в пятой батарее. Грузились мы, кажется в Борисполе. Командиром батареи был назначен лейтенант Онищенко, комиссаром политрук Кастрицкий, а взводом командовали Носков и Морозов, других не помню. Орудием командовал Николай Мироненко, мой земляк. Я с ним с одного района. Он, когда-то учился у Кастрицкого, а Кастрицкий был директором Дубровенской средней школы. Помню, как они часто вспоминали школьные годы.

Полк прибыл в город Рославль. Наш дивизион разместился в сосновом бору на высоком холме, где раньше был или детский лагерь или дом отдыха. Сколько дней мы там простояли, не помню. Помню, что немецкие самолёты всё время бомбили город. Нам стрелять не разрешалось, хотя у нас были зенитные орудия. Было досадно на душе. Не помню, какого это было числа, когда ночью мы выехали на Варшавское шоссе. В спешном порядке заняли огневую позицию. Справа стоял одиночный хутор, а за ним метров сто было ячменное поле. В этом ячменном поле на холме и установили мы своё орудие. День был солнечный и по-летнему жаркий. Грунт оказался твёрдым, поэтому огневую позицию для орудия отрыть не успели. Вырыли ровики и то не глубокие. Помешали танки. Перед этим летал “костыль” и смотрел, что мы делаем. Мы хотели пальнуть по нему, но опять нам не разрешили. Он, конечно, нас хорошо видел и по всей вероятности засёк. В то время у нашего орудия был Кастрицкий. Онищенко, Носков и Морозов были у других орудий.

Кастрицкий подал команду: “По танкам огонь!” Раздались выстрелы. Запылал один, уткнулся орудием в землю другой фашистский танк. На какое-то время движение танков в нашем направлении прекратилось. Зато мы обнаружили, что левее соснового леса, что был впереди нас, к реке начали спускаться немецкие танки. Мы их насчитали, что-то более сорока штук. Но стрелять им по нам было далеко. Затем в прежнем направлении, обходя подбитые танки, появилось ещё несколько машин. Мы по ним открыли огонь, и эти танки были остановлены. Почти одновременно с появлением второй партии танков, появились и машины с пехотой, которая с немецкой поспешностью занимала боевой порядок. В воздухе курсировали истребители. На наше орудие обрушился огонь танков, пехоты (они били из миномётов) и истребителей. Наше орудие вело ураганный огонь. Кончились осколочные снаряды, остались только бронебойные. Бронебойными били и по танкам, и по пехоте, только бы не молчать. Орудие окуталось дымом от разрывов вражеских мин и снарядов и пыли, поднимаемой очередями немецких истребителей.

И вот раздался оглушительный взрыв. Наше орудие замолкло. Раздались призывы о помощи. Я забыл сказать, что к этому времени к нам прибыл комбат лейтенант Онищенко от другого, выведенного из строя орудия. Лейтенант Онищенко был ранен тяжело: в ноги, руки, грудь, подбородок и так далее. Мне пришлось его вытаскивать на себе ещё не перевязанного. Был ранен и командир орудия Мироненко. Я отделался лёгкой контузией. Долго болела голова, и был потерян слух. Но я это скрывал, на сколько это мне удавалось. Не хотелось уходить от своих товарищей.

Онищенко я оттащил за дом, что стоял у дороги. Там уже были Кастрицкий и Носков. Мы посадили Онищенко и Мироненко на передок от сорокапятки и отправили в тыл. Был сильный арт-огонь, пикировали истребители. Добрались ли они до госпиталя, не знаю. Больше от них вестей не было. Знаю, что Мироненко погиб.

На Десне мы были с тобой вместе. Хорошо помню тот лесок, где стояло наше орудие. Тогда командиром нашего орудия был Медведев. Парень развитой умственно, имел высшее образование, работал учителем. Носков тогда командовал батареей (так мне кажется), комиссаром был Киселёв. Лейтенант Морозов командовал взводом и находился со вторым орудием, которое стояло правее нашего. Киричев Николай Иванович и Сычёв, такой рыжий (мы его звали ариец) были пулемётчиками и занимали позицию у левого угла той рощи, около ручья. Хорошо помню вашего командира разведки, но фамилию забыл. Помню и Мурашова, а второй парень молодой, как сейчас на него смотрю, но фамилию никак не припомню. Помню и двоих связистов, казаки они что ли.

А далее после боёв на Десне, постепенный отход до Можайска. Потом немного стояли в посёлке Володарка. Затем доехали до Глазова, где получили технику. И формировка, знакомство с новой техникой в городе Коломна. Помню, стояли мы в каком-то деревянном общежитии. Затем в одной из средних школ. А потом на Волховский фронт.

Помню, что новый 1942-ой год встречали в вагонах поезда. Когда поезд останавливался на несколько часов, мы выходили на занятия по боевой подготовке. А во время пути изучали боевую технику, слушали политбеседы. Как сейчас стоит перед глазами командир топовзвода, а фамилия в памяти не сохранилась. Хорошо помню, как прибыли в Малую Вишеру, начали выгрузку. Ночью на машинах направились на фронт. Мороз был сильный, дрогой пришлось несколько раз спешиваться и бежать за машиной, чтобы согреться.

Наш второй артдивизион занял огневые позиции у какой-то деревни, от которой остались только печи (она вся была уничтожена). Наш взвод расположился и со связистами, и с огневиками. Помню хорошо и НП (наблюдательный пункт). Несколько раз я там был. Правее стояло высокое дерево. Потом его, кажется, спилили. Впереди хорошо была видна деревня Бор. В деревне мы с Киричевым и комвзводом появились, когда ещё шёл бой правее её, мне, кажется, в конце деревни. Свистели пули, тявкали ротные миномёты. Кое-где горели дома. На второй день немцы стали бомбить деревню, погибло несколько наших бойцов. Нам пришлось менять позиции, и уйти в район Спасской Полисти. Землянка разведчиков была у самой опушки леса перед рекой Полисть. Я часто бывал у вас. А НП был выдвинут вперёд к боевым порядкам пехоты, и даже на нейтральной полосе. Кажется, так. Помню и начальника разведки дивизиона лейтенанта Филимонова. Такой молодой, ещё юноша. Где-то около нашей землянки находилась землянка связистов. Радистом был младший сержант Новицкий. Он был небольшого роста и у него были бакенбарды. Это были весёлые люди с мужественными сердцами. Хорошо помню бой и вашу смелую вылазку в Спасскую Полисть под командованием старшего лейтенанта Гаврилова. Помню и как тебя награждали за этот бой. Под Спасской Полистью тогда много побили немцев. Помню, как наши У-2 летали бомбить передний край.

Потом наш дивизион стоял под Ольховкой. 23 февраля 1942-го года к нам прибыла делегация из Сибири, которая привезла подарки. В посылках были тёплые вещи. Особенно нам понравились рукавицы на белом меху. Самоотверженно трудились советские люди в тылу, помогая фронтовикам бить врага. На одном из участков, там, где находился НП дивизиона, немцы предприняли вылазку, и заодно захватить “языка”. Они думали, что в День Красной Армии мы гуляем. Но враг просчитался, боевое охранение пехоты и наш НП бдительно несли вахту. Подпустили наступающих на близкое расстояние и уничтожили около полусотни фашистов. Об этом случае писалось в боевом листке дивизиона.

Затем мы находились северо-западнее деревни Дубовик за рекой Тигодой. За этой деревней в лесу стоял наш 2-ой дивизион и бил по Любани. Там же был ранен лейтенант Филимонов. Вот тогда-то и закрыли за нами дорогу в районе Мясного Бора. Это резко сказалось на снабжении полка. С самолётов пришлось сбрасывать нам продукты и боеприпасы. Мурашёв тоже там где-то был ранен. В то время командовал 2-ой Ударной армией генерал-лейтенант Н.К. Клыков. Твой однофамилец, а до этого  (до 10 января 1942-го года) генерал-лейтенант Г.Г. Соколов. Фронтом командовал К. Мерецков. Брешь, через которую мы входили, была шириной 3-4 км, а к 12 февраля стала составлять 13 км. Больше расширить её не удалось, так как немцы подтянули свежие силы.

К 27-му марта ударами 376-ой и 372-ой стрелковых дивизий и 52-ой армией враг был отброшен, и дорога в районе Мясного Бора вновь открылась. 23 апреля Волховский фронт был преобразован в Волховскую оперативную группу Ленинградского фронта. Командовал фронтом генерал М.С. Хозин. В апреле генерал-лейтенант Клыков тяжело заболел. Вместо него был назначен командующим 2-ой Ударной армией генерал-лейтенант А.А. Власов, оказавшийся в последствии предателем. До этого он был на должности заместителя командующего войсками Волховского фронта. 8 июня вновь создался Волховский фронт. Видимо это сильно сказалось на действии нашей группировки.

Началась весна. Всё покрылось водой. Мы вынуждены были строить наше жильё на возвышенных местах, так как землянки и любые другие углубления заливало водой. Орудия вязли. Приходилось делать настил из дерева. Дороги тоже устилали брёвнами. Работа была тяжёлой, топь, болота, мокрый снег, вода по колено, а питание слабое. Особенно страдали курильщики: одну самокрутку курили десять человек. Продукты питания и боеприпасы носили на себе. Носили боеприпасы и для своих орудий и для “Катюш”. Хорошо помню, как я тащил этот длинный снаряд для “Катюши”. Вода и мокрый снег были по колено. Настил ещё плохо закреплён, и становиться на него порой было очень опасно: ноги скользят, брёвна выкручиваются. Опасно потому, что нельзя было упасть со снарядом или миной.

Ещё зимой наш взвод занимался уточнением переднего края. Тогда мы с Киричевым чуть случайно не попали в лапы немцев. Но Киричев вовремя успел выстрелить из карабина, второго немца уложил я. Уже где-то в конце апреля – начале мая нам опять приказали уточнить передний край, но точно не помню название этого места. Помню, что по пути, когда мы шли было окопано несколько наших танков. Видимо горючего уже не было. И они были превращены в огневые точки. Местность, где находились наши землянки, была всхолмлённая, песчаная, а где наша пехота – болотистая. Нужно было уточнить наш передний край и передний край немцев и составить схему. Эта работа была поручена Н.И. Киричеву, как художнику и  мне. С нами был лейтенант Барыбин, командир топовзвода, назначенный вместо прежнего, которого вызвали в распоряжения штаба армии. Где кончается наша передовая и где начинается немецкая – определить точно было трудно. Наши пехотинцы сказали, что немцы сидят отсюда метров 300, не менее. Мы решили приблизиться к ним поближе. Были у нас автоматы и стереотруба. Видимо немцы заметили нас раньше, чем мы их, так как мы очутились в полукольце. Спасло нас то, что немцы хотели захватить нас живыми и стреляли мимо нас, для пристрастки. Отстреливаясь, мы стали отходить, в основном ползком. И тут наша пехота открыла огонь из пулемёта, немцы поняли, что захватить нас не удастся, и стали бросать гранаты и обстреливать из ротных миномётов. Близко разорвавшейся миной был ранен лейтенант Барыбин в ногу и руку. Пришлось его вытаскивать и отстреливаться. Барыбин был отправлен в госпиталь, но выбрался он с того ада или нет мне неизвестно.

В конце мая я и Киричев были отправлены в распоряжение штаба армии. Помню, что перед этим мы подали заявление в партию но,  как и ты до сих пор партбилета не получили. В штабе нас набралась группа человек 15. Начали готовить из нас метереологов. Видимо для авиации. Затем как-то всё пошло вверх дном. Войска начали свёртываться и готовиться к выходу. Нас заставили возить по узкоколейке какие-то ампулы с фосфором. Немецкие истребители не давали покоя. Стрелять из винтовок по ним нам запрещали. Но я и Киричев нарушили этот запрет. Потом всё это барахло, т.е. ампулы мы грузили на узкоколейку и сами толкали вагончики к выходу, так как однажды паровозик пыхтел – пыхтел и шлёпнулся на левую сторону в болото. А потом нам сказали, ищите свои части, вы больше нам не нужны. Мы были рады, что избавились от этого дела. Мне казалось бесполезным это в то время. Нужно было действовать энергично умело, расставив каждого солдата, а не таскать какие-то ящики с ампулами.

Свой полк мы нашли с трудом, так как туда было подтянуто много частей и нас старались присоединить к себе или ещё хуже заподозрить в шпионстве. А в той обстановке трудно было доказать кто ты на самом деле. Полк мы нашли в том месте, где стояли погруженные наши орудия, а с другой стороны стоял ваш шалаш. Там же рядом располагался медсанбат, где была уйма раненых. Раненых перенесли на платформы узкоколейной дороги. Помню, как они просили пить, сухарика, а некоторые пристрелить. Медикаментов не было, раны перевязать нечем. А место это простреливалось со всех сторон и бомбилось беспрерывно. Кушать было нечего. Ели траву и липовый лист. Все ходили, как тени. И вот в такой обстановке, при одном из очередных налётов я, Киричев и Мельников начали палить из карабинов по налетевшим самолётам. Результат был плачевный. Мельникова убило осколком в голову. Киричева тяжело ранило в живот навылет, оторвало руку и много других ранений. Он скончался часа через два в санбате. Мельникова мы похоронили у одного большого дерева на глубину сантиметров пятьдесят. Думаю, что найду это место. Потом старший лейтенант Носков, ты и с вами был Мельник такой, как мальчишка в веснушках, ушли в неизвестном нам направлении. Среди нас в то время ходил слух, что вам было поручено вынести знамя полка. И вот уже 28 лет при рассказах я говорю, что знамя полка вынесли Носков и Клыков. Так ли это было и сохранилось ли знамя полка? Напиши. Ведь полк был переименован. Кто был командиром нашего полка в то время. Начальником штаба был вроде Иванов. А на самом деле старший лейтенант Носков и старший сержант Клыков, а с ними и Мельник были вызваны в штаб полка, и им было приказано участвовать в прорыве.

Коридор несколько раз закрывался и открывался на ширину 300 – 400 метров. Видимо числа 23 июня вы двинулись на прорыв. А нас почему-то ещё держали там. И где-то уже в начале июля, когда брешь закрылась и окончательно, настал и наш черёд. Пишу тебе, как было и насколько я помню. Мы находились в том месте, где вели промежуточные бои войска прикрытия. Пришёл к нам новый командир 2-го дивизиона, который заменил раненого Скубакова и сказал: “Спасайтесь кто, как может!” Сзади уже трещали автоматы. Но до этого, по приказу командования, мы успели снять стволы орудий и утопить их в болоте, а всё остальное взорвать. И вот мы с трудом поднялись и двинулись по узкоколейке к выходу.

Помню, что утром на рассвете мы были уже в том месте, где узкоколейка поворачивала вправо. Огромные деревья валялись вдоль и поперёк, рельсы узкоколейки были исковерканы. Было очень много трупов, а земля изрыта воронками. Наша группа двинулась прямо. В группе было человек 10. У всех только карабины, да у меня ещё нож от штыка. В такую рань немцы видимо вздремнули. Мы почти вплотную (метров 15) подошли к пулемётной точке противника. Точку мы не заметили. И вдруг летит граната с длинной ручкой и падает у моих ног. Просто не помню, как я её схватил (тогда у меня в сознании мелькнуло: вот она, смерть, прочь её от себя) и бросил обратно. Теперь я уже видел, куда бросать. Почти одновременно с моим броском вылетела вторая вражеская граната. Но мои ребята и я уже лежали на земле. Я лежал с одной стороны поваленного дерева, а Шаблин с другой. И та вторая граната угодила ему, где-то около бедра. Он сначала закричал, а потом затих. Моя же граната угодила в цель. Эта немецкая пулемётная точка была уничтожена своей же гранатой. Но после этого немцы открыли ураганный огонь. Мы ещё некоторое время пробовали ползти вперёд и стрелять. Но патроны кончились, и нам ничего не оставалось, как отойти назад. Тогда мы потеряли четырёх человек. Остальные ребята были мне не знакомы. Едва углубились в свой “тыл” мы попали под бомбёжку. Немцы бомбили фугасными бомбами. Воронки образовывались огромные. Здесь меня чуть не накрыло, спасло вывороченное с корнями дерево, под которое я успел нырнуть. Только оглушило и присыпало землёй. Товарищи, уцелевшие от этой бомбёжки, вытащили меня. Кружилась голова, и тошнило.

Точно не помню, в тот день или другой довольно большая группа наших бойцов предприняла попытку прорваться. Командовал этой группой дивизионный комиссар И.В. Зуев. В то время он был уже ранен и имел вид больного человека. Просто удивляло, как это у него хватает сил командовать. Он не столько приказывал, сколько тепло, по-дружески подбадривал, воодушевлял, уговаривал раненых, измождённых, голодных людей, которым многое стало как-то безразлично. А в голове была одна лишь мысль: разбить озверевших фашистов, вырваться из этого ада, остаться живыми, помочь выбраться раненым товарищам. В тот день в поддержку нам по два раза выстрелили наша пушка и миномёт. Здоровые и раненые поднялись и пошли в атаку. Не бежали, а шли. Бежать не хватало сил. Огонь со стороны немцев усиливался. Его вели из дзотов. Зайдя с тыльной стороны, один из дзотов мы забросали гранатами. Показались немецкие автоматчики. Кто-то из наших бойцов бросился к пулемёту, который вытащил из уничтоженного нами немецкого дзота и косанул по фашистам. В немецком окружении был пробит коридор шириной 300 метров. Через него прорвались наши товарищи. Группе, в которую я входил, было поручено оборонять и удерживать правый фланг. Мы держались, пока хватало сил. Но вскоре кольцо снова закрылось. Последующие попытки прорваться из окружения успеха не приносили.

Хорошо помню последнюю попытку прорыва, это было примерно в середине июля. Отходили группы прикрытия, которые занимали оборону за Керестью. Тут были в основном раненые. Видел бойцов, опирающихся на костыли. Даже кто-то ехал на лошади: и откуда она взялась, как мы её не съели. Одна танкетка прогромыхала по настилу дороги. Я со своей группой тоже пристроился к колонне. Сначала было тихо, ни одного выстрела, ни с той, ни с другой стороны. Когда подошли ближе, немцы открыли ураганный огонь со всех видов оружия. Мины и снаряды летели в самую гущу. Ведь дорога была хорошо пристрелена. Не знаю, удалось ли кому из идущих впереди прорваться в тот вечер. Остальные ушли от взрывов в стороны и назад. Очутился я правее дороги, в сыром болоте. Здесь Иван Васильевич Зуев подал команду: “Выходить самостоятельно, мелкими группами, человек по десять”. И вот мы двинулись вдоль дороги, выбирая самые болотистые места (там немцев не было). И, видимо вышли к ним в тыл, потому что обнаружили пасшихся коней. Их было не менее десятка. Убили одну лошадь. Этим видимо и спасли себя от голодной смерти, но и обнаружили себя. Немцы начали  нас преследовать. В многочисленных схватках потеряли больше половины бойцов из нашей группы. Когда подошли к переднему краю, нас осталось только трое. Помню, одного звали Митя, он с Орловщины, а другой был горьковский. Оба они не из нашего полка. Шли, ползли осторожно, местами были видны мины. Подошли к проволочному заграждению. Проволока в том месте была в два ряда. Начали искать проход. Вроде бы нашли подходящее место. Поползли, вдруг оглушительный взрыв. Я потерял сознание. Далее припоминаю, что я вновь ползу. Видимо, временами полз, когда приходил в сознание. В глазах всё кружилось, сильно тошнило. Затем помню, кто-то меня схватил за руки и потянул. Я пробовал защищаться. Сил не было. Схватил одного, что справа, зубами за руку, за что получил тумак по голове и услышал: “Не кусайся, больно. И откуда в этом скелете ещё силы?” Я понял, что попал к своим и потерял сознание. Помню также палатку, разговор. Кто-то из женщин, плача, говорит: “Какой молодой! Остались только кожа да кости. Выживет ли?” Эти слова я хорошо слышал и произнёс, мне казалось, что очень громко: “Всем смертям назло мы выживем и победим!”.

А о дальнейшей судьбе после выхода из окружения я расскажу тебе при встрече, тем более что она будет очень скоро на Новгородской земле.

Крепко тебя обнимаю!

Твой однополчанин Виктор Сержанов.